Ирине было сорок два года, и она была убеждена, что жизнь уже знает её маршрут: муж, двое детей, работа в отделе кадров среднестатистической компании. Ничего блистательного, но честно и надёжно. Вот если не считать одного маленького обстоятельства — её родителей.
Вернее, нужно было бы сказать: её родителей и того развода, который никак не хотел становиться реальностью, а вместо этого вязко размазывался по её жизни, как грязь под ногтём.
Звонок пришёл среди рабочего дня. Мама.
— Доченька, это я.
Мама всегда говорила «это я», будто Ирина могла спутать её голос с голосом кого-то ещё. За сорок два года жизни Ирина не запомнила ни одного звонка матери, начинающегося как-то иначе.
— Привет, мам. Что-то случилось?
Было четверг, половина третьего дня. Ирина смотрела на экран компьютера, где скучно мигали какие-то показатели по выбытию персонала. Никто не выбывал, но надо было к пятнице отчёт сдать.
— Ирина. Я больше не могу жить с твоим отцом.
Тишина. Вот эта минутная пустота между словами матери и реакцией на них. Ирина слышала шум офиса, гул кондиционера, звук клавиатуры коллеги Наташи, которая, как всегда, стучала по клавишам, будто дверь открывала ногой в спешке.
— Мам, ты в порядке?
— С ним невозможно. Ты же знаешь, какой он раздражительный. Какой он жадный. Он давит мне горло, Ира. Прямо физически давит. Я встаю с утра, смотрю на него и понимаю, что жизнь прошла, а я её не пожила.
Сорок пять лет брака. Ирина знала эту цифру, потому что родители всегда подчёркивали её, особенно на юбилеях. Сорок пять лет! Как верность, как достижение, как памятник всему, что они друг для друга значили.
Сорок пять лет.
— Ты собираешься… что? Уйти? Мам, с ума сойду.
— Я уже уходила. Я уже уехала. Я сейчас у Натальи.
Это была мамина подруга, живущая в соседнем доме. Та самая Наталья, что дарила букеты на дни рождения и всегда спрашивала Ирину о внуках.
— Ты… просто уехала?
— Да. Я не могла больше.
Ирина поняла, что её мать плачет, но как-то незаметно. Слёзы были в голосе, но в словах не было драматизма. Было что-то странное и тихое.
— А отец?
— Что отец?
— Ну, он знает?
— Он узнает, когда вернётся с работы. Может быть.
Папа позвонил через два дня. Ирина в это время стояла на кухне и резала помидоры. Её муж Виктор сидел в гостиной и смотрел новости. Дети Максим и Катя были в школе. Всё текло как надо, как выточенное расписание.
— Ирина?
Голос отца был другой. Не его голос. Голос, в котором что-то треснуло.
— Папа, привет. Ты знаешь?
— Знаю. Она ушла. Твоя мать. Просто ушла, как собака, которая не хочет больше жить в доме.
Ирина отложила нож. Помидор остался разрезанным наполовину.
— Папа, может, подумаешь? Может, это просто…
— Она ушла к мужику. Это не тайна, Ира. В её машине сидел какой-то толстый мужик, и они проехали мимо меня, когда я выходил из офиса. Я их узнал. Твоя мать и этот его новый друг.
Ирина почувствовала, как холодеет. Не холодеет от новости — это было просто, как боль зубная, неприятно, но ясно. Холодеет от того, что отец сейчас начнёт просить.
— Папа, я не могу ничего сделать. Это между вами.
— Ирина, у меня нет больше мест, куда идти. У меня есть квартира, но… я не хочу оставаться один. Ты не можешь ненадолго пустить меня к себе? Пока не приду в себя? Может быть, она вернётся, если…
Вот оно. Вот именно то, чего она боялась.
— Папа…
— Ненадолго. Всего несколько дней. Может, неделю.
Ирина закрыла глаза.
— Папа, я спрошу Виктора. Позвони мне вечером.
Виктор спросил немедленно.
— Он что, прикалывается?
Они лежали в кровати. Было уже десять вечера. Ирина смотрела в потолок.
— Он один. Ему больше негде.
— Это его проблема, Ира. Твоя мать, может, уходит по причине, а он должен это понять и… жить. Нас достаточно, правда? Два ребёнка, ты, я. Зачем нам добавлять в эту систему твоего отца в депрессии?
Ирина молчала.
— Я не привык к взрослым людям в доме, которые ходят с потухшим взглядом и требуют сочувствия каждый час. У нас есть своё.
Но на следующий день Виктор согласился. Просто сказал, читая газету за завтраком.
— Неделю. Не больше.
Ирина поняла, что согласился он не потому, что вдруг воскресло его сострадание. Согласился потому, что она смотрела на него определённо. Потому что молча была согласна, и он это понял.
Первые два дня отец был… кроткий, почти прозрачный. Сидел на диване, читал газету. Максим его игнорировал, Катя стеснялась. Ирина готовила, думала о работе, старалась быть занятой, чтобы не заметить, как отец занимает пространство её жизни.
На третий день отец начал.
— Виктор, ты видел? Твои туфли? Они полностью развалились. На такие нельзя смотреть. Надо нормальные туфли купить. Так ходить нельзя, это же люди видят.
Виктор стоял на кухне в старых домашних туфлях, у которых действительно была порвана подошва. Но это были его туфли. Его выбор.
— Спасибо за совет, Владимир Иванович.
Тон был ледяной. Ирина почувствовала, как натягивается воздух.
На следующий день отец заметил, что Ирина слишком дорого покупает молоко.
— Есть же дешевле, дочка. В соседнем магазине на несколько рублей меньше. Деньги же не растут на деревьях.
— Папа, это нормальная цена. Молоко хорошее.
— Ты просто не научилась экономить. Вот твоя мать всегда…
На слове «твоя мать» Ирина резко встала.
— Папа, не надо о ней.
— Почему не надо? Она твоя мать. И она разорила нас. Ты знаешь, что она сейчас делает? Она возит его в Краснодар. Возит! На мои деньги! Деньги, которые я зарабатывал, пока она сидела дома и ела икру.
Ирина поняла, что это не про икру. Не про молоко. Не про туфли Виктора.
Через неделю позвонила мама.
— Ира, солнышко. Как дела?
— Мам, папа у нас.
— Я знаю. Он звонил. Сказал, что ты ему помогаешь. Спасибо.
— Он не… он очень страдает, мам.
— Я знаю, что он страдает. Но я сорок пять лет смотрела на его страдание, и оно выглядело как критика, как презрение, как боль, которую он причинял мне каждый день. Ира, я не могу больше.
Ирина слышала в голосе матери что-то новое: не жалость, не перебирание прошлым. Просто простое и чистое отречение.
— Мам, может, вы… договоритесь? Как-то?
— Договориться о чём, Ира? О том, что он прав, а я неправа? О том, что я должна вернуться? Нет. Я не вернусь.
После этих слов мама помолчала.
— Ира, а… он говорит про моего… про Сергея?
Вот оно. Вот как это выглядит. Новое имя. Сергей.
— Да. Он очень…
— Не слушай его. Сергей — это мой выход. Это мой воздух. У него есть друзья, у него есть жизнь. Он смотрит на меня, как на человека, а не как на хозяйку.
Когда Ирина повесила трубку, она почувствовала себя старше на десять лет.
Отец начал пить холодный чай. Вставал в четыре утра и готовил себе чай, ставил его в холодильник. Потом доставал его на протяжении дня и пил, медленно, задумчиво, смотря в окно.
— Папа, может, горячий чай?
— Нет. Мне нужен холодный. Мне горячий сдавил желудок.
Ирина слышала, как её голос звучит всё выше и выше: папа, давай поговорим; папа, может, ты выйдешь на улицу; папа, может, ты позвонишь своим друзьям.
Но у отца почти не было друзей. Вся его жизнь была в работе, в доме, в привычке. А теперь привычка развалилась, как его туфли.
Виктор стал приходить домой позже. Ирина это знала. Видела по его глазам. Когда он смотрел на отца, что-то в нём умирало медленно.
— Ирина, это не может быть вечно.
Они говорили шёпотом в спальне после того, как все спали.
— Я знаю.
— Ирина, я люблю тебя. Но я не люблю твоего отца в моём доме. Понимаешь? Это не его вина, может, это и не вина твоя. Но это факт.
— Я знаю.
— Максим стал хуже учиться. Катя не приносит подруг. Ты что, не видишь? Вся атмосфера изменилась. Это не дом больше. Это… психиатрия.
Ирина молчала. На неё наваливалась усталость, как мешок цемента на спину.
Месяц спустя.
Звонок матери. Уже без предисловия.
— Ира, мне негде жить.
— Как это — негде? Мам, ты была в Краснодаре.
— Сергей… мне нужно его оставить. Его жена нашла нас. Она пришла, и я… я не могу быть причиной развода в его семье. Я не могу.
Ирина держала трубку и чувствовала, как что-то в ней начинает барахлить, как машина, которой не давали масло.
— Мам, ты с ума сходишь?
— Ира, я не знаю, где мне ночевать. Я в гостинице, но деньги закончились.
Ирина понимала, что это должна быть граница. Понимала, что надо сказать нет. Понимала это так же ясно, как понимала свой возраст, своих детей, свой брак.
Но вместо этого сказала:
— Приезжай.
Виктор пришёл в ярость. Ирина никогда до этого не видела его в такой ярости.
— Ты что, свихнулась? Твоя мать? Сюда? После того, как её идиотская жизнь развалилась? Так ты хочешь, чтобы и наша развалилась вместе с ней?
Голос Виктора был не для дома. Это был голос человека, который не остановится.
— Это ненадолго. Пока она не найдёт…
— Ирина! Выбирай!
Слово «выбирай» звучало, как удар. Как кулак по столу. Как конец.
— Выбирай: либо они оба, либо я и дети.
Ирина поняла, что это не угроза. Это была правда.
Отец и мать встретились в доме Ирины впервые за месяц.
Отец был за столом. Мама вошла с чемоданом.
Отец встал.
Мама стояла в дверях.
И тогда отец сделал то, чего Ирина никогда не ожидала. Он улыбнулся. Грустно, слабо, но улыбнулся.
— Ты вернулась?
Мама покачала головой.
— Нет. Я просто… мне нужна помощь.
В глазах отца что-то изменилось. Что-то, что было похоже на облегчение.
— Ты хочешь остаться? Сейчас? Здесь?
Мама молчала.
— Да, я хочу остаться.
Отец потёр глаза. Ирина видела, что он пытался не плакать.
— Хорошо. Значит, мы оба здесь.
На третий день совместного проживания родители начали ворчать друг на друга.
— Ты всегда оставляешь чай в холодильнике, и он пахнет, как старый носок.
— А ты оставляешь газету в туалете, как скот какой-то.
— Ты когда-нибудь подумаешь о других? Нет!
— А ты думала, когда уходила с этим Сергеем? О нас? О Ире?
Ирина слушала их из соседней комнаты. Виктор сидел рядом с ней и смотрел в экран телефона. Максим и Катя делали домашние задания.
Жизнь медленно возвращалась в каналы, в которых ей полагалось течь.
Но Ирина почувствовала, что она уже не та. Что что-то в ней осело, кристаллизовалось.
«Ира, это же нормально, что они ворчат, верно?» — спросила она саму себя.
Никто не ответил.
Прошёл месяц. Потом два.
Отец и мама смогли договориться о том, что каждый будет жить в своей комнате в этом доме. Отец сказал, что он переедет в квартиру, но потом как-то не переезжал. Мама тоже говорила о съёме жилья, но дни уже прошли.
Они жили вместе, как две звёзды на орбите, притягивающие, но не сталкивающиеся.
Ирина устала. Устала так, как можно устать только от своих людей. От того, что они требуют: не дня, не помощи, но присутствия, признания, спасения.
Виктор приходил домой и уходил на работу молча. Он смотрел на Ирину, и в его взгляде была боль. Боль, что он не может защитить её от этого.
Максим начал худеть. Катя перестала приглашать подруг. И оба жили в доме, как в гостинице, в которую иногда нужно возвращаться, чтобы спать.
Ирина слышала, как Виктор разговаривал со своей мамой по телефону.
— Нет, я не уйду. Но это не может длиться вечно, мам. Это убивает нас.
Ирина вызвала родителей в гостиную. Они вошли, как преступники, которых вызвали в полицию.
— Сидите.
Они сели.
— Я хочу вам кое-что сказать. И я хочу, чтобы вы слушали, не перебивая.
Её отец посмотрел на мать. Её мать посмотрела в окно.
— Я ваша дочь, а не решение ваших проблем. Я не знаю, как вы жили сорок пять лет, но я знаю, что сейчас вы не можете жить так с нами. Вы оба взрослые люди. Вам обоим больше шестидесяти. И вы как дети, которые надеются, что я всё решу.
Мама начала.
— Ира, я не…
— Мам, молчи, пожалуйста. Ты, папа, прекрати чувствовать себя жертвой. Ты, мама, прекрати бежать. Вам нужно выбрать. Либо вы вместе, и вы решаете это как взрослые люди. Либо вы отдельно, и вы стараетесь быть счастливы в одиночестве. Но это не моя ответственность.
Её отец открыл рот.
— Я сниму вам квартиру. На один месяц. Вместе, если хотите. Отдельно, если хотите. Но через месяц вы должны решить, что вы будете делать. Сами. Без меня.
Мама заплакала.
— Ира, как ты можешь…
— Я могу, потому что я люблю свою семью. Я люблю своего мужа и своих детей. И я не позволю тому, что случилось с вами, разрушить то, что я строила.
Её отец молчал.
— Я записала вас в агентстве недвижимости. Завтра вы идёте и смотрите квартиру. Я буду платить аренду, но только месяц. Потом вы решаете сами.
После этого разговора родители не спорили весь день.
Прошло полгода.
Ирина гуляла в парке с Виктором. Это был первый раз за долгое время, когда они вышли куда-то вместе, без детей, просто так.
— Хорошо быть живой, правда? — сказал Виктор, держа её за руку.
Ирина кивнула.
И тогда она их увидела.
Её отца и мать. Они сидели на скамейке, рядом с озером.
Мать чиркала в маленьком блокноте. Отец смотрел на воду.
Отец что-то сказал матери, и та рассмеялась — не напускным смехом, а настоящим, теплым смехом.
Потом отец взял её за руку.
Они сидели так, держась за руки, как люди, которые знают друг друга очень долго. Не как молодожёны. Как люди, которые понимают, что третий вариант лучше, чем первые два.
Ирина остановилась.
— Смотри.
Виктор посмотрел.
— Они же вместе сняли квартиру на втором месяце, верно? — спросил он.
— Да.
— Они как-то быстро поняли, что им нужно друг другу.
Ирина подумала об этом.
— Нет, они просто поняли, что они не знают, как жить иначе. Что привычка к страданию сильнее, чем привычка к счастью.
Они ушли, не подходя. Ирина не хотела, чтобы родители знали, что она их видела.
Дома Максим делал уроки. Катя рисовала. Виктор готовил ужин. Ирина сидела на диване и просто дышала.
На столе лежал телефон. От матери пришла смс: «Ира, спасибо, что ты нас не оставила. Даже если мы оставили тебя».
Ирина ничего не ответила. Просто посмотрела на семью, которая жила в её доме. На собственную жизнь, которая после долгих месяцев страха медленно возвращалась в норму.
Она поняла, что не спасла родителей. Что спасение приходит только изнутри, из готовности признать свою боль и не заставлять её переносить других.
И главное, что она поняла: это было то, что называется освобождением.
