— Нет и ещё раз нет! Какая он там личность, ты что выдумала?! Не нужен нам такой жених! — свирепо выкатила глаза мама и, краснея, перебила дочь с её «но, мам!..» — в нищете хочешь прожить? Травку для него в горшочках выращивать? Я слышала, что подобные шизики только этим и занимаются… для вдохновения. Так что забудь!
— Мама, он нормальный!
— На что вы будете жить?! Ты будущий педагог, бюджетник! А он — что ещё хуже, — паршивый художник!
— И вовсе не паршивый!
— Гена, повлияй на свою дочь! Что ты молчишь?! — накинулась мать на отца.
Отец вздохнул тяжело, провёл языком по зубам, не открывая рта — давняя привычка в задумчивости, — и холодно посмотрел на дочь, которая стояла перед ними, заслоняя телевизор. Даже смешно было воспринимать от неё какие-то важные решения. Замуж она собралась! Совсем ребёнок. Его крошка с рыжеватыми и блестящими локонами. Девятнадцать лет, но выглядит… ну дитё!
— Майя, он не пара тебе. Выбрось дурь из головы.
— Да как вы меня… — топнула ногой Майя, из глаз брызнули слёзы. — Это моя жизнь!
— Послушай, дочка, — оборвал её папа, — твой Дима славный молодой человек, ну правда — неплохой. Встречайся с ним, гуляй, тебе же никто не запрещает. Но подумай о будущем, у него за душой ни гроша и вряд ли будет. Какой из него глава семьи, защитник, серьёзный мужчина? Он же ноль у тебя… так, фантазёр… Всё это миленько, пока вы молодые и живёте отдельно, а как начнёшь всё на своём горбу тянуть, пока он то в творческом кризисе, то по фестивалям, так сразу и пожалеешь.
— Вот именно! — вставила мама, — так что мы тебе запрещаем! Правда, Гена?
— Да, запрещаем.
— А я всё равно!.. — уже кричала Майя.
— Только попробуй сделать это без нашего согласия, и можешь считать, что родителей у тебя больше нет, — отчеканила мама ледяным голосом. — У отца и так сердце, а ты…
— Но…
— Всё, Майя! Разговор на этом окончен! — сказал папа властно и не терпя возражений. — Ты не выйдешь замуж за этого юнца, только через мой труп! Не хватало ещё, чтобы единственная дочь досталась какому-то ненормальному. Художник он, блин, из захолустья… Понаедут тут всякие…
Взревев, Майя громко затопала в свою комнату, чтобы как следует проплакаться. Она тут же открыла мессенджер, чтобы пожаловаться на родителей Диме, но удержалась. Просто тупо смотрела в телефон, на последние написанные им слова: «Я так счастлив, что ты согласилась. Девочка ты моя хрустальная…» Майя подтёрла глаза, губы дрогнули от улыбки. На аватарке у Димы красовалась сама Майя — карандашный рисунок. Он исполнил его в профиль «под старинку», Майя оборачивалась к зрителю со спины: волосы высоко зачесаны и уложены локонами выше затылка, видна изящная шпилька с цветком, она смотрит задумчиво в сторону, куда-то в пол, и косметики почти нет. Тонкая шея, кружевной полупрозрачный ворот платья… нитка жемчуга, небрежно свисающая с плеча…
— Не похожа, — сказала ему Майя, впервые увидев. — Красивая, но… не я.
— Нет, это ты. Я такой тебя чувствую. Есть в тебе что-то из прошлых эпох.
Мать приходила.
«Майя, пойми, мы желаем тебе лишь добра. Ты ещё спасибо нам скажешь».
«Уйди».
Как объяснить им, как втолковать, что Дима для неё… что он как воздух. Что не может она без него дышать!
Они познакомились на студенческой вечеринке. Шум заполнял квартиру от стен до потолка — громкий смех, топот ног, навязчивый бит музыки. Майя прижалась к стене, переминаясь с ноги на ногу. В руках — стакан с лимонадом, в который уже успели добавить водки, в голове — мысль, что, может, зря согласилась прийти.
— Эй, ты чего тут одна торчишь? — подскочила к ней подруга Женя, уже слегка поддавшая. — Иди танцевать!
— Я… не в настроении, — Майя слабо улыбнулась.
— Да ладно тебе! — Лера схватила ее за руку, но Майя мягко выскользнула.
— Пойду просто постою на балконе, подышу.
Она протиснулась через толпу, и тут заметила ЕГО.
В углу, в глубоком кресле, сидел парень с блокнотом. Карандаш быстро скользил по бумаге, а взгляд его то опускался к наброскам, то поднимался — скользил по гостям, по застолью, по ней. Особенно по ней.
Майя остановилась. Он поймал её взгляд и не отвел. Уголки его губ дрогнули — лёгкая, едва заметная улыбка. Майя, сама не понимая почему, улыбнулась в ответ.
Вдруг рядом с ним раздался визг:
— Ой, Дима, ну что ты тут рисуешь, а? — девчонка-брюнетка в блестящем топе выхватила у него блокнот. — Не меня ли?.. Ой-ой-ой! — Она застыла, широко ухмыляясь, усиленно скрывая разочарование в том, что Дима рисовал не её. — Да это же Майя! Вот это да!
Шум вокруг на секунду стих. Несколько человек обернулись. Девушка держала блокнот так, чтобы все видели — на странице был рисунок. Тонкие черты, задумчивые глаза, полуулыбка. Девушка, словно сошедшая с портрета прошлого века, но с её разлетом бровей, её родинкой у виска, её глазами и носом.
Майя зарделась, вконец смутившись:
— Да ладно, это не я, — пробормотала она, но подошла ближе.
— По-моему, очень похоже, — хихикнула брюнетка.
— Не-а, — Майя покачала головой, разглядывая рисунок. — Красивая, конечно… но не я.
А Дима сказал, что это она, что он таковой её видит.
И поднял на неё глаза — тёмные, внимательные, бархатные глаза с неподдельными чувствами.
— Ну… может, чуть-чуть, — она смущённо прикусила губу.
Как понять, что человек — твой? Они, совсем юные, не могли об этом знать, их просто неудержимо потянуло друг к другу. Дима проводил ее домой, им казалось, что они знают друг друга уже тысячу лет, если не больше! Всё, решительно всё интересовало их одинаково! И мир они воспринимали одним взглядом.
Они говорили без умолку — о книгах, о музыке, о том, как ненавидели один и тот же фильм, который все обожали. Они смеялись, спорили, перебивали друг друга — и каждый раз удивлялись, как легко слова слетали с губ. И даже дождь, начавший накрапывать, казался им каким-то особенным, волшебным.
У подъезда Майи они остановились.
— Ну… вот и всё, — она переступила с ноги на ногу.
— Всё? — Дима поднял бровь.
— Ну… да. Спасибо, что проводил.
— Майя.
— Что?
— Мы же оба знаем, что не хотим расходиться.
Она засмеялась.
— А что ты предлагаешь?
— Стоять тут до утра.
— Дождь усилился.
— Ну и что? Я не против промокнуть.
И они стояли. Говорили. Смеялись. А потом Дима вдруг прикоснулся к её щеке, смахнул мокрую прядь… И поцеловал.
Первый день знакомства. Первый поцелуй. И странное чувство, будто нет ничего естественней и желанней.
Они встречались полгода. Дима был приезжим. С родителями Майя его не знакомила, встретились на улице лишь раз, да и мама часто подсматривала за ними из окон. Но тут, когда Дима сделал ей предложение, она понеслась как на крыльях домой, выложила им всё подчистую, а они… а они словно обухом её, словно крылья срубили.
Зная своих родителей, Майя знала, что слово они своё сдержат. Её очень строго воспитывали. Она заснула поздно, когда уже не осталось слёз. Понимала, что не найдёт в себе сил пойти против родителей. А может они со своей стороны и правы, их можно понять…
Художник Уильям Оксер
А ночью Майе приснился необычный сон и там, во сне, она понимала, что сон этот ей уже снился не раз. Всё было знакомым.
Майя сидела за изящным столиком, склонившись над альбомом с гербарием. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кружевные занавески, дрожал на страницах, где уже лежали засушенные колокольчики, ромашки, веточки мяты. Пальцы её, тонкие и бледные, осторожно прижимали к бумаге василёк, только что положенный на клей. Рядом, на другой странице, ровными чёрными строками были выведены стихи.
В гостиной стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом платья да редким щебетом птиц за окном. Платье это — из тончайшего батиста, с кружевными оборками на рукавах, спадающими в районе кистей, — шуршало при каждом движении, но Майя не замечала его. Лишь корсет, туго стягивающий грудь, напоминал о себе лёгким удушьем.
За дверью послышались осторожные шаги. Вошла горничная — просто одетая, с гладко зачёсанными волосами, — и, учтиво присев, произнесла:
— К вам, сударыня, господин Мещерский.
Сердце Майи дрогнуло, но она лишь слегка выпрямила стан, не отрываясь от гербария.
— Прошу его.
Горничная скрылась. Майя поправила василёк, но пальцы её уже не были столь послушны.
В дверях появился он.
Молодой человек лет двадцати пяти, стройный, высокий, в тёмном сюртуке, безукоризненно сидевшем на нём. Лицо его — с тонкими чертами, чуть бледное, с тенью усталости в глазах — озарилось при виде неё. Он откланялся легко, изящно, и в этом движении была вся его порода.
— Наталья Александровна! Вы как всегда прелестны! — голос его звучал мягко, но в глубине таилось волнение.
Он подошёл, взял её руку и прикоснулся губами к тонкой коже у запястья. Майя почувствовала лёгкий трепет. И почему она вдруг Наташа?
— Максим Николаич, — ответила она, наконец подняв на него глаза и сама Майя не понимала как это всё происходит: говорит вроде бы она и смотрит глазами Натальи, но в то же время словно наблюдает со стороны. — Как давно вас не было…
— Три недели, — он улыбнулся, но в глазах его читалось больше, чем в словах. — Но для меня — вечность.
— И что там?
— Плохо всё… Мы проигрываем…
Он сел напротив. Взгляд его скользнул по гербарию, по стихам, по её рукам, остановившимся на странице.
— Вы по-прежнему собираете цветы…
— Нет, это те, что вы мне дарили, — Майя слегка покраснела. — Но теперь уже засушенные.
— А стихи? Ваши?
— Почти.
Он наклонился, прочёл первые строки:
«Когда б не тёмная, не горькая разлука…»
И замолчал, взглянув на Майю.
— Теперь уж мы не расстанемся… Обещаю…
— Маменька говорила с отцом о Франции, — быстро сказала с тревогой Майя, — что мы уедем как только… Мне страшно, Максим!
Он схватил её за руки… и что-то застучало, забилось вокруг в неистовстве…
Не расстанемся!.. Франция!.. Не расстанемся!.. Майю закружило, словно понесло в бездонный колодец.
Вдруг дал гудок паровоз и Майе ударило в ноздри запахом креозота, мазута и пыли. Она оглянулась — станция. Все садятся в поезд с коробками и чемоданами. Родители торопят её, а она никак не может оторваться от Максима.
— Я вас найду, Наталья Александровна, садитесь в поезд.
— Поедемте сейчас!
— Не могу — служба… Я вас найду…
— Нет, отпустите меня! Нет!..
Майя проснулась в панике. Подушка под щекой была мокрой.
Она поступила так, как велели родители.
«Он тебе не пара, — твердила мать, поправляя занавески. — Слушай меня и не губи себе жизнь. Или какой-то мальчишка тебе дороже матери?»
Отец не хотел ничего слышать о Диме.
И когда они встретились с Димой в тот дождливый вечер, Майя сказала ему в лицо:
— Я не люблю тебя и замуж за тебя не выйду.
Ложь обожгла горло, как раскаленный уголь.
— Ты… не любишь? — он стоял, не веря своим ушам, с мокрыми от дождя волосами.
— Нет. И вообще… у меня есть другой. Всё это время я тебя обманывала.
Дима побледнел. Его пальцы сжались в кулаки, но через мгновение разжались.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Прощай, Майя.
Так закончилась их история.
Годы шли. Серые, безликие, как петербургские туманы. Майя окончила институт, устроилась в школу учительницей географии. Дни сливались в монотонную череду: уроки, тетради, ненавистная квартира, в которой она продолжала жить с родителями.
Родители были довольны, но недоумевали: Майя ни с кем больше не знакомилась, а при попытках родителей с кем-то её свести, вела себя отвратительно и отпугивала кавалеров.
Иногда, проходя мимо их старого института, она замедляла шаг. Вспоминала… Однажды даже показалось, что увидела его — Диму. Хотя знала, что он в другом городе. Он шел по другой стороне улицы, в дорогом пальто, с портфелем в руке. Успешный. Чужой. Под руку с женщиной. Нет. Обозналась. Не он. А сама уже за оградку схватилась, так её скрутило.
Однажды Майя шла через мост, не видя ни заката, ни отражения огней в черной воде Невы. В голове стоял туман — такой же густой, как в те серые годы, что прошли без него.
И вдруг она очнулась, стоя за ограждением моста. Перила под ладонями. Холодный металл. Внизу — темная вода, жадно ловящая отсветы фонарей.
Мысль пришла внезапно, но так ясно, будто всегда жила в ней:
«А зачем, собственно, дальше?»
И Майя шагнула вниз.
***
— Майя, Господи, очнись! Да что с тобой! Не кричи, ребенка разбудишь! Это всего лишь сон, тихо, солнышко мое, успокойся…
Дрожа всем телом, Майя открыла глаза. В полумраке выступала их комната — та, что они с Димой отремонтировали с нуля. Она дома. Всё хорошо. Сонный муж успокаивает её, поглаживая по спине.
— Ну что? Опять снилось, что мы не вместе? — спросил он её с улыбкой и поцеловал в лоб.
— Да… Только теперь совсем сюр какой-то… Сон во сне… и годы проживала за минуты… Так удивительно. Какие-то прошлые времена ещё…
— Ладно, давай дальше спать, потом расскажешь, хорошо? Мне завтра два проекта сдавать заказчикам.
— Конечно.
Майя перевернулась на другой бок, но заснуть больше так и не смогла, всё перебирала свой сон. Ну надо же! А если бы она и впрямь послушала родителей? А может это была параллельная реальность? Чудеса да и только… А та часть, где она была барышней, вообще за гранью всего…
Утром Майя проводила на работу мужа — он стал работать рекламщиком в компании. Весь день она провела с ребенком, а после обеда пришла мама, сидели вместе, и Майя рассказала ей свой удивительный сон.
— Ты прости нас, дочка, погорячились мы. Конечно мы бы никогда от тебя не отказались. И Дима вон какой молодец оказался, хорошо зарабатывает, вас любит… Да, моя пусечка? — говорила она уже внуку, сидящему у неё на коленях.
Вечером, когда вернулся Дима, мама всё ещё была у них. Он с порога начал рассказывать:
— Вы не поверите! У нас, я же говорил, весьма креативный директор, увлекается всякими штуками. Так вот сегодня он решил для всех желающих устроить коллективный тренинг или как оно там у них называется… Короче, пригласил гипнолога. Я сначала не верил, а потом и правда как в транс вошёл. И я как в прошлое чьё-то попал, будто я, весь такой разодетый, как барин, пришёл в гости к девушке, а она сидит и клеит в альбом гербарий. И я знаю, что люблю её просто безумно! А в стране революция, белые с красными… и родители собрались бежать с ней во Францию.
Майя с мамой переглянулись в удивлении и замешательстве.
— А потом следующий сюжет — как будто мы с ней гуляем по этому Парижу и она говорит мне о том, как счастлива что я приехал… Что не может поверить… И девушка называла меня всё время Максимом… А почему вы так улыбаетесь? — не понял он, увидев лица жены и тёщи.
— Да так… — сказала Майя чуть ли не плача, сквозь улыбку, — просто именно этого окончания мне и не хватало. А девушку случайно не Натальей звали?
— Откуда ты знаешь?
— Садись. У меня тоже есть для тебя одна история…
